Каменскому району в этом году исполняется 90 лет. В связи с этим событием в нашей газете планируются материалы, которые будут посвящены истории района, поселков, хуторов и станиц, статьи о людях, которые прославляли район, трудились на его предприятиях и в колхозах. Сегодня мы еще раз возвращаемся к страшным событиям 1943 года. Еще живы люди, чье детство пришлось на годы войны, те, кто в полной мере испытал страх, голод, труд до изнеможения. Их воспоминания, детские, обрывистые, для нас, выросших в спокойное мирное время, не менее ценны, чем рассказы о боевых операциях.
Своими воспоминаниями делится житель хутора Кудинова Иван Иванович Филиппов
22 июня 1941 года у нас в родном хуторе Кудинове с утра было объявлено выходным днем. Мне было тогда 13 лет. Тем не менее подростков, 13-15-летних ребят, обязывали работать. Мы не только помогали, но и самостоятельно работали на лошадях, косили траву,  возили, сгребали сено, перевозили зерно на ток. Пасли и кормили скот и лошадей,  работали наравне со взрослыми. В этот день мужчины и мы, пацаны, собрались на Донец ловить бреднем рыбу. Было такое деревенское правило: основной улов относили в бригаду в ледник на общественное питание, остальное делили между собой. И вдруг к полудню прилетел всадник  на коне с флагом, что означало: серьезная весть – тревога.
Председателем в то время был Клим Иссидорович Богданов. Он назначил митинг на 13 часов. На митинге узнали о начавшейся войне, и сразу же был объявлен первый призыв на фронт. Призывались мужчины в возрасте от 18 до 50 лет. Провожали их всем хутором до самого «шпиля» (высота перед лесом). Прощались, женщины кричали и рыдали, мужчины крепились. Помню, сосед Иван Ефимович Охотников поднял на руки и  поцеловал  8-летнего мальчика Васю Морозова и заплакал, не стыдясь: «Слушайся и помогай во всем мамке». Как вспомню тот тревожный момент, и слезы застилают глаза. Пусть эти события не повторятся больше никогда…
Потом получили первую в хуторе похоронку – на Василия Кузьмича Кудинова. Его перед войной призвали на переподготовку, откуда отправили на фронт.
В хуторе объявили: «Трудовой фронт – жесткая дисциплина, строгое подчинение и выполнение нарядов бригадира». Мы выполняли колхозные работы и продолжали учиться (в начале войны школа работала). По Донцу перестали ходить баржи и пароходы, шлюзы были взорваны. Все было направлено на то, чтобы немцы не могли ничем воспользоваться. Весь скот был эвакуирован.  
В июле 1942 года началась немецкая оккупация. С запада на восток пошли колонны  немцев, румын на подводах. Возле хутора колонны остановились. Видно, делали передышку. Установили кузницу, чтобы подковывать коней, проводили санобработку. Но пробыли недолго. Позже, когда был построен мост через Донец, по нему день и ночь переправлялась техника. Это было подкрепление на Сталинград.
Однажды мы, ребята и девчата, работали на сенозаготовках, косили люцерну. В обеденный перерыв побежали к ручью напиться и набрать воды. Вдруг услышали из зарослей  терновника, из глубины каменной трещины человеческий голос. Это был наш солдат, обессиленный, изможденный, до ужаса истощенный. Он пролежал здесь в темноте и сырости две недели. В плащ-палатке, с пустым вещмешком. Рассказал, что был в обозе, который попал под яростную бомбежку немцев. Все погибли, он был тяжело ранен в бедро, еле хватило сил отползти и добраться до этого места. Солдат потерял много крови, но дополз до каменной расщелины, которая послужила укрытием от немцев и от смерти. Мы его посадили в повозку и отвезли в Кудинов к матери Василия Федоровича Филиппова, тете Вере. Хотя в хуторе находились немцы и было опасно, она взялась его выходить.  Через две недели он так же тайно исчез. Сказал, что пойдет на восток. Потом, когда наши войска стали освобождать  хутора, этот солдат зашел к тете Вере, поблагодарил ее и нам, пацанам, передал большое спасибо. Он оставил домашний адрес, его семья жила на Украине под Луганском. Конечно, мы все были рады и горды, что участвовали в спасении нашего солдата.
Своими воспоминаниями делится жительница станицы Калитвенской 78-летняя Нина Тимофеевна Бауткина
В 1941 году мне исполнилось семь лет, но события военных лет отложились в детской душе на всю жизнь. С годами воспоминания становятся острее, потому что после войны мы радовались Победе, благодарили Бога и судьбу за то, что выжили. Потом спешили жить. Родители работали с раннего утра и допоздна, без выходных. Мы помогали им по хозяйству и в огородах. А сейчас в пожилом возрасте бессонными ночами перед глазами встают страшные отрывки из той жизни. Мы были детьми и многого не понимали, осознание происходящего пришло гораздо позже…   
Утром 22 июня 1941 года было воскресенье. Мы, детвора, играли на улице. Ближе к обеду сбежали на Донец купаться. В воскресные дни родители отпускали нас, и мы могли целыми днями пропадать на реке. Наш родительский дом стоял на склоне горы, чуть правее от братской могилы. Отец работал на шахте и обычно приходил домой поздно, а в этот день мы прибежали к обеду, а папа был уже дома. Он переодевался и был встревожен. Мама собирала ему какие-то вещи в сумку и плакала. Нам сказали, что отцу нужно срочно уехать в город. Он был охотником, в доме было ружье. Отец взял его на плечо, попрощался с нами и с мамой пошел на выгон. Нам приказали сидеть дома.
Выгон был за станицей, где сейчас находится школа. Сюда жители по утрам выгоняли свой скот, собирали стадо. На этом месте всегда проходили срочные собрания, делались объявления. Мы не совсем понимали, что происходит, и из любопытства скрытно побежали следом. Там уже было много людей. Женщины плакали, многие навзрыд, мужчины держались, успокаивали жен: «Все будет хорошо, вот разобьем немца и через три месяца вернемся домой». Их погрузили в машину «полуторку» и увезли. Сказали: на Репную.
Потом были бомбежки. Мама нас держала дома. Как только слышался гул самолета,  вместе с бабушкой мы прятались в подвале. Летом 1942 года пришли немцы и стали наводить свои порядки. Они начали строить большой мост на месте станичной переправы. Было видно, что он им срочно нужен. Нагнали много техники: всяких тракторов, машин. Работали день и ночь, строили из больших крепких бревен. Сгоняли всех женщин, заставляли работать. Спешка, окрики, ругань. Мама рассказывала, что некоторых уже уставших и оттого медлительных женщин били чем попало. Тяжело, но заступиться некому, поэтому вынуждены были работать не сопротивляясь. Мост построили быстро, за неделю. И сразу же пошла тяжелая техника колоннами, затем тяжелые немецкие мотоциклы с колясками и солдатами на них, потом груженые подводы. Это продолжалось очень долго, техника шла по нашей улице мимо нашего двора.
Было  тревожно, страшно. Наши старенькие бабушки, с которыми мы находились все время, молча плакали, горевали и переживали за своих ушедших на фронт сыновей. Маму мы днем не видели, она работала до темноты. Мост строго охранялся румынами и полицейскими с собаками. Никого из взрослых по нему не пропускали. Нас, малых ребятишек, когда мы гурьбой бежали собирать ежевику и настойчиво упрашивали охранников пропустить, пропускали, но пересчитывали сколько перешло по мосту и сколько вернулось.  
Когда немцы заняли станицу, они назначили себе доверенных атаманов из пожилых мужчин, которые по каким-то причинам не ушли на фронт. Среди них были разные – добрые, которые не стали предателями, а всячески помогали станичникам, предупреждали о готовящихся немецких каверзах, проверках. Но были и такие, которые сразу подчинились, заняли строну фашистов и беспрекословно исполняли их приказы. Из таких запомнился Алексей Чурсин. Это был жестокий и злой человек. Он так втерся в доверие немцам, что они ему за свой счет сыграли в церкви свадьбу, вроде показательную для русских. Нагнали много людей, устроили службу и процедуру венчания. Навели красоту: вся дорога была устлана цветами. Церковь охраняли немцы. Мы попытались пролезть и посмотреть, но детей туда не впустили. И мы разбежались по домам. Мама, когда узнала об этом, была в ужасе, отругала и в наказание закрыла нас с сестрой в подвал спать. Вскоре после этого ночью к нам во двор кто-то тихо вошел, я выглянула. Это были два наших солдата, они попросили у мамы старую мужскую одежду. Оделись в фуфайку, плащ и ушли. А военную одежду и автоматы мама спрятала в сарае. Потом мама рассказывала бабушке, что они ушли в церковь посмотреть на атаманскую свадьбу. Им было дано задание – взорвать немцев, но они не сделали этого. Их остановило то, что в церкви было много мирных жителей. После освобождения рассказывали, что тому предателю-атаману наши разведчики припомнили его службу на немцев и расстреляли.
Во время оккупации станицы колхозных работ не проводили. Все было разрушено, разбито. Технику, лошадей и скот, какой был на фермах, до немцев эвакуировали, чтобы им ничего не досталось. Но немцы заставляли людей заготавливать корма для своих лошадей и быков. Требовали запасать много и впрок. Видно, думали надолго осесть. Мы постоянно испытывали страх. Было много случаев жестокого отношения к станичникам, их избивали и расстреливали. Соседка рассказывала о Дусе, которая работала на шахте продавцом и была комсомолкой. Кто-то донес на нее, немцы ее схватили и за станицей зверски убили. Долго никого не допускали, чтобы похоронить. Еще рассказывали об одной девушке-комсомолке. Она работала заведующей фермой (имя я забыла). Ее тоже схватили,  но девушке кто-то помог бежать, она чудом  осталась жива. После войны она вернулась и жила в Муравлеве.
Однажды зимой утром я была дома во дворе без мамы, только с соседской девочкой. И вдруг вдалеке со стороны скельника от Кудинова мы увидели, как с горы скатываются белые комочки, будто снежные шарики. И вскоре ко двору со стороны сараев, прячась, подбежали четыре человека в белых халатах и спросили: «У вас немцы есть?». Мы испугались и убежали в подвал. Немцы в это время шумно гуляли в соседнем дворе, громко играли на губной гармошке и пили. А солдаты, это были разведчики, спрятались на сеновале. В соломе установили рацию и, наверно, что-то передали своим, потому что к вечеру налетели наши самолеты и стали бомбить мост, чтобы немцы не смогли  переправлять свое подкрепление на Сталинград. С того времени авиация периодически  налетала и продолжала бомбить.
Потом было наступление наших со стороны Красного Яра. Немцы укрепились на берегу в лесу, недалеко от Перебойного. У них было удобнее расположение: берег выше. Наши солдаты гибли под очередями, лед на Донце был устлан трупами. Наши военные просили женщин помочь вытаскивать раненых. Они поднимали их на бугор, а станичницы несли дальше, до школы, где был временный пункт сбора раненых (госпиталь). Крики, стоны, слезы, мороз, снег, кровь – все смешалось. И сейчас я вижу это перед глазами как страшный сон. Когда немцев разбили, со стороны Воргунки пришли солдаты  и спросили: «Где атаман и полицейские?».  Нашли их в чьем-то доме, отвели в степь. Один убежал, второго расстреляли. Говорили, тот, что спасся, оказался потом в Америке.
От своего отца мы получили одно письмо. Он попал под Москву, где шли ожесточенные  бои,  советские войска и ополченцы сдерживали наступление фашистов, стояли насмерть. Как позже говорили те, кто воевал с ним в одном взводе, в живых остались единицы. А гибли сотни тысяч. Весной мама получила письмо, где сообщалось, что наш отец пропал без вести. Вот так война на всю жизнь осиротила нашу семью, вселила горе и нескончаемую боль. Мама осталась  вдовой, воспитывала нас одна. О судьбе отца рассказывал однополчанин. Он видел, как был убит пулеметчик, отец схватил пулемет и хотел перебежать в сторону. Но огромной волной огня и земли его мгновенно накрыло. Больше мы ничего не могли узнать, хотя мама посылала через военкомат запросы.